Global Trends · Экономика искусственного интеллекта
Изобилие и его хозяева
Дефляция эпохи искусственного интеллекта обещает дешёвый мир — но не равный. Кому достанется выигрыш от роботов, почему энергия и сырьё дорожают вопреки прогнозам об удешевлении и кто оплатит счёт за изобилие, которое пока строится в долг.
Резюме
Тезис Илона Маска о том, что искусственный интеллект и роботы породят дефляцию и «всеобщий высокий доход», верен лишь наполовину. Дешеветь будут воспроизводимые товары; земля, энергия, сырьё и доли в самих ИИ-компаниях — наоборот дорожать. Центральные банки не допустят затяжной дефляции, и выигрыш от роста производительности всплывёт как инфляция активов, обогащая владельцев капитала.
Главный вопрос будущего — не технологический, а распределительный: кому достанется изобилие. Россия становится концентрированным примером этой логики — мир будет нуждаться в её недрах, но не в её людях. Китай показывает третий путь: он строит саму автоматизацию и заливает мир дешёвыми товарами, но, подавив собственное потребление, впадает в дефляцию — изобилие, не дошедшее до людей. Европа, Индия и Япония добавляют ещё три траектории.
Поверх всего идёт главный сдвиг: капитал концентрируется и всё больше наследуется, социальные «лифты» закрываются, и владельцы активов становятся не только хозяевами, но и главными потребителями — тогда как рабочие руки уступают место немногим талантам. Осень 2026-го внесла жёсткую поправку: вместо дефляции — нефтяной шок, упрямая инфляция и самые высокие за два десятилетия доходности госдолга; ИИ-стройка идёт в долг и отнимает капитал у государств, а налоговые системы, построенные на труде, теряют базу.
Изобилие ещё не наступило, а счёт за него уже выставлен — и делить его, похоже, будут не щедрость элит, а налоговик и рынок облигаций. Тысячелетний урок, который выводят Дарон Аджемоглу и Саймон Джонсон, тот же: плоды технологии распределяет баланс сил, а не сама технология, — и выбор есть не только в том, как делить, но и в том, какую автоматизацию строить.
Содержание
В ноябре 2025 года в подкасте с инвестором Никхилом Каматом самый богатый человек планеты сделал смелое заявление: искусственный интеллект и роботы способны за три года обнулить государственный долг США — около 38 триллионов долларов — за счёт дефляции и «сверхпроизводительности». Спустя несколько месяцев Маск развил мысль в социальной сети X, предложив «всеобщий высокий доход» (universal high income): регулярные чеки от государства как ответ на безработицу, которую несёт автоматизация. Инфляции это, по его словам, не вызовет, потому что роботы и нейросети станут производить товары и услуги быстрее, чем будет расти денежная масса.
Чтобы оценить это утверждение, начнём с определения. Инфляция — рост цен и обесценивание денег; дефляция — обратное: товаров так много и их производство так дёшево, что цены падают, и завтра на ту же сумму можно купить больше, чем сегодня. Логика Маска проста: если предельная стоимость человеческого труда в производстве стремится к нулю, на конкурентном рынке падает и цена готовой вещи. Эмпирически это не выдумка — именно так десятилетиями дешевели электроника и вычисления. Это «хорошая» дефляция.
Само по себе изобилие не выдаёт человеку его долю в изобилии.
I. Дешевеет не всё
Граница изобилия
Первое и решающее уточнение: дешеветь будет не всё. Робот может выпустить сколько угодно одинаковых табуреток, но не способен напечатать новый участок земли в удачном месте, добавочную долю в компании, владеющей самим ИИ, дополнительный киловатт энергии или редкий металл. Всё, что ограничено по природе и не воспроизводится нажатием кнопки, останется дефицитным — а значит, дорогим.
Более того, экономистам давно известна «болезнь Баумоля»: услуги, где незаменим живой человек — медицина, образование, уход за пожилыми, — исторически дорожали быстрее всего, поскольку производительность там росла медленно. ИИ, возможно, удешевит и их. Но землю под застройку он не создаст. Поэтому реалистичный итог не «всё подешевеет», а асимметрия: вещи дешевеют, активы дорожают.
II. Денежный ответ
Почему выигрыш всплывёт в активах
Здесь вступает вторая сила, которую сторонники «дефляционного рая» обычно опускают, — центральные банки. Они боятся дефляции как огня. Падающие цены заставляют откладывать покупки (зачем брать сегодня, если завтра дешевле), утяжеляют долги и вгоняют экономику в спячку — ровно это случилось с Японией в её «потерянные десятилетия». Поэтому при первом признаке устойчивой дефляции регуляторы смягчают политику и наращивают денежную массу.
А дальше — ключевой механизм. Напечатанные деньги почти никогда не распределяются поровну: они утекают в активы — акции, недвижимость, землю. Выигрыш от роста производительности всплывает не падением ценников в магазине, а подорожанием того, чем уже владеют состоятельные. Складывается двойная картина: товары дешевеют, а активы — то, чем владеет капитал, — разгоняются вверх.
Осень 2026-го показала, что у этого механизма есть и обратный ход. Когда инфляцию разгоняет не печатный станок, а дефицитная энергия, центробанки не смягчают, а ужесточают политику — и дешёвые деньги, питавшие рост активов, заканчиваются. Как это выглядит на практике, разобрано в разделе XI.
III. Распределение
Кому достанется изобилие
Дешёвые товары — благо лишь при одном условии: если доход падает медленнее цен. Но если ваш труд автоматизирован и зарплата ушла к нулю, удешевление хлеба не спасает — покупать нечем. Полные полки не кормят того, у кого нет дохода.
Есть и менее очевидная ловушка. Дефляция утяжеляет долги: сумма кредита фиксирована, а доход при дефляции скорее снижается, так что отдавать тот же долг становится труднее. А именно простые люди чаще всего живут с ипотекой и кредитами. Дефляция давит на должников и одновременно обогащает владельцев активов с двух сторон — их собственность дорожает, а покупки дешевеют. Богатые богатеют дважды, бедные с долгами — беднеют.
Отсюда центральный вопрос: не «будет ли изобилие», а кому оно достанется. Если экономике больше не нужен труд, доход уходит туда, где осталась ценность, — к владельцам роботов, дата-центров, самих моделей ИИ, патентов, земли и энергии. У человека без собственности, без доли в этих новых «фабриках» и без редких технических навыков не остаётся ничего, что сохраняет цену при продаже. Его главный актив всю историю — рабочие руки и голова — и есть то, что обесценивает ИИ.
IV. Политэкономия
Когда массы перестают быть нужны
Здесь скрыта мысль, выходящая за пределы экономики. Сила простых людей в истории держалась на том, что экономике были нужны работники. Поэтому действовали забастовки, поэтому государства считались с населением (нужны солдаты и налогоплательщики), поэтому бизнесу требовался массовый покупатель. Представьте мир, где экономика перестаёт нуждаться в обычном человеке и как в работнике, и — в пределе — как в потребителе. Тогда эти рычаги влияния исчезают.
В таком мире раздача денег превращается из экономической необходимости в добрую волю владельцев. Маск говорит не о скромном «базовом доходе» для выживания, а о «высоком доходе» в мире, где работа большинству не нужна; он даже добавил в январе 2026-го, что пенсионные накопления станут «неактуальными». Звучит щедро — но означает, что благополучие миллиардов будет зависеть от готовности владельцев технологий делиться.
Контраргумент существует: голоса на выборах по-прежнему считают по головам, а не по капиталу, и владельцам выгодна социальная стабильность, поэтому делиться они, вероятно, будут. Но это уже политика, а не рынок. И критика звучит с другой стороны: экономист Санджив Саньял, советник правительства Индии, предупреждает, что раздача денег без изъятия их через налоги (например, «налог на роботов») разгонит спрос быстрее предложения — и обернётся не дефляцией, а гиперинфляцией. Не случайно даже OpenAI выпустила документ с предложениями создать суверенный фонд благосостояния, ввести налог на роботов и перейти к четырёхдневной неделе без потери в оплате. Спор по сути об одном — как делить.
Признаки этой логики уже проступают — но не как умысел, а как тихое отступление заботы. Там, где человек становится менее нужен, слабеют и стимулы вкладываться в его благополучие. В начале 2025 года американское агентство USAID было фактически демонтировано; по оценке журнала The Lancet, продолжение сокращений может обернуться от 9 до 14 миллионов дополнительных смертей в мире к 2030 году, включая миллионы детей до пяти лет. Внутри самих США урезаются Medicaid и продовольственная помощь, а надзор за эпидемиями ослабевает даже на фоне распространения вируса H5N1, который ООН уже называет «глобальной зоонозной пандемией среди животных».
Соблазнительно прочесть это как сознательный план сократить «лишних людей». Но факты указывают в обратную сторону: самые громкие голоса среди элит боятся не перенаселения, а вымирания. Илон Маск называет падение рождаемости риском «бо́льшим, чем глобальное потепление»; администрация вводит «детские бонусы» и субсидии на ЭКО — при том что рождаемость в США в 2025-м упала до рекордно низких ~53 на тысячу женщин, а поддержку на воспитание тех же детей одновременно срезают. Да и сама элита не монолитна: жёсткое ограничение даже трудовой миграции, которому противится капитал, выдаёт столкновение интересов, а не единый штаб. Картина складывается не в истребление, а в забвение — там, где человек перестаёт быть экономически необходимым, вложения в него незаметно иссякают, и для этого не требуется ничьего злого умысла. Это и есть по-настоящему тревожная версия: у неё нет злодея, которого можно остановить, — лишь распределительная логика, работающая по умолчанию.
V. Живой эксперимент
Счёт за электричество
Чтобы это не казалось абстракцией, достаточно взглянуть на счёт за электричество — идеальную иллюстрацию того, что дефицитная энергия не дешевеет, а дорожает.
Спрос дата-центров на электроэнергию в США
Рис. 1. Энергопотребление дата-центров в США может почти удвоиться за три года. К 2028-му они способны потреблять около 12% всего электричества страны. Источник: Bloom Energy; Lawrence Berkeley National Laboratory.
ИИ требует колоссальной энергии. По оценке Bloom Energy, суммарный спрос дата-центров в США почти удвоится с 2025 по 2028 год — с 80 до 150 гигаватт. Федеральный резервный банк Далласа допускает, что оптовые цены на электроэнергию из-за этого вырастут до 50%. Это уже не прогноз: один житель Вирджинии получил в январе 2026-го счёт на 281 доллар вместо привычных ста, а в регионе PJM, где живут 67 миллионов человек, счета домохозяйств в 2026-м растут в среднем примерно на 15%.
Вдумайтесь в схему. Технологию строят и владеют ею богатейшие компании мира. А расходы на энергию для неё во многом перекладываются на обычные семьи через их счета. Как заметила одна аналитик в эфире NPR, при нынешнем устройстве рынка почти неизбежно, что рядовые потребители субсидируют богатейшую индустрию планеты. Дефицитный ресурс не дешевеет, а дорожает, и платит за это не капитал, а человек без капитала. Простой нарратив «роботы всё удешевят» об эту реальность уже спотыкается.
К осени 2026-го этот тезис подтвердился уже в масштабе всей экономики. После возобновившихся столкновений США и Ирана в Персидском заливе американская нефть WTI подорожала с менее чем 70 долларов в начале июля до более чем 100, а 11 сентября средняя цена галлона дизеля в США впервые в истории превысила 6 долларов — к отчаянию фермеров и дальнобойщиков. Энергия оказалась не побочной деталью, а рычагом, который развернул всю макроэкономику от дефляции к инфляции.
VI. Хронология
Три слоя автоматизации
Точной даты нет ни у кого, но процесс удобно разложить на слои. Первый — умственный, офисный труд — идёт уже сейчас. Goldman Sachs оценивает, что ИИ сокращает занятость в США примерно на 16 тысяч рабочих мест в месяц. Свежим выпускникам 22–27 лет всё труднее устроиться: их безработица около 5,6% против 4,2% в среднем по стране. Глава Anthropic Дарио Амодеи предупреждает о возможном «кровопускании для белых воротничков» — исчезновении до половины начальных офисных позиций за пять лет и росте безработицы до 10–20%. Коварство в том, что в первую очередь исчезают «входные» должности — те, с которых начинали карьеру; удар приходится не столько по имеющим работу, сколько по самой дороге к ней.
Экономика гуманоида
Второй слой — физические роботы. Здесь медленнее: железо сложнее софта. Tesla обещает показать Optimus нового поколения уже в этом году, а экономика обещает быть разрушительной — в массовом производстве такой робот оценивается в 20–25 тысяч долларов, а его аренда — порядка 1,5–2 долларов в час, в десятки раз дешевле человеческого труда. Но широкое проникновение в экономику — это скорее 2030-е. Узкое место не «ум» робота, а энергия, материалы, мощности по выпуску и сама скорость, с которой технология расползается по жизни.
Третий слой — цивилизационное «изобилие». Если оно наступит, то, вероятнее всего, в интервале 2035–2050 годов и позже, с огромным разбросом. Быстрее — если ИИ начнёт сам себя улучшать; медленнее — если упрёмся в энергию, физические пределы и регулирование. История остужает: и электричество, и компьютеры перестраивали экономику не за годы, а за десятилетия — это известный «парадокс Солоу». К этим тормозам осенью 2026-го добавился ещё один — цена капитала: стройку изобилия теперь приходится финансировать в долг под самые высокие ставки за двадцать лет.
VII. Ресурсный вопрос
Россия в мире, которому нужны её недра
И вот здесь логика статьи смыкается с геополитикой. Если энергия и сырьё — это именно то, что в мире роботов не дешевеет, а дорожает, то особое значение приобретают те, кто этим владеет. Россия — один из крупнейших держателей дефицитного физического мира.
Масштаб впечатляет. Это второй экспортёр газа и один из крупнейших производителей нефти; третья страна мира по объёму добычи полезных ископаемых. Но интереснее не нефть, а металлы будущего: на Россию приходится порядка 41% мирового рафинированного палладия, около 44% мировых мощностей по обогащению урана (через «Росатом»), почти пятая часть высокосортного никеля для батарей (Норникель), позиция крупнейшего экспортёра титана. По собственным оценкам Москвы, спрос на критическое сырьё к 2050 году вырастет кратно — на уран и титан вдвое, на ниобий втрое, на литий — в десятки раз. Иными словами, грядущая экономика чипов, батарей и магнитов будет нуждаться ровно в том, что лежит в российских недрах.
Доля России в мировом предложении
Рис. 2. Россия доминирует в «старых» стратегических переделах (уран, палладий, никель), но почти отсутствует в добыче редкозёмов, где правит Китай (около 60% добычи и до 90% переработки). Шкала до 50%; титан — крупнейший экспортёр, без доли. Источник: отраслевые оценки, 2025–2026.
Парадокс изобилия. При этом Россия — классический пример «ресурсного проклятия»: богатая страна с небогатым народом. Сырьевая рента десятилетиями текла не в диверсификацию, а в карманы узкой группы и в показные проекты. По индексу восприятия коррупции Transparency International Россия набирает лишь около 22 баллов из 100 — в нижней части мирового списка. Неравенство экстремально: на верхние 10% приходится почти половина национального дохода, а значительная часть капитала, по оценкам, спрятана офшорно. В 2026-м МВФ срезал прогноз роста до 0,8%, компании заговорили о «тактической бедности» — заморозке зарплат и урезании премий, — а бюджет сводится с дефицитом на фоне падения нефтегазовых доходов (в 2025-м они упали примерно на четверть). Это и есть суть проклятия: рента достаётся не населению.
Миру будут нужны российские камни — но не российские люди.
Ядерный щит. Поверх этого лежит обстоятельство, которое меняет все расчёты: ядерное оружие. Оно делает силовую смену режима извне немыслимой. Россию нельзя принудить так, как принуждают слабые страны; с любым правительством, которое в ней есть, миру приходится не воевать, а торговать. Это запирает ситуацию в долгом, некомфортном сосуществовании: ресурсы нужны, принудить нельзя, значит — придётся иметь дело.
Разворот на Восток. Санкции после 2022 года не обрушили экономику — это «медленный прокол», а не взрыв, — но переориентировали её. Сегодня Китай покупает около половины российской сырой нефти, Индия — примерно треть (и её доля снижается); более половины морской нефти везёт санкционный «теневой флот» с дисконтом. Возникает асимметрия: Россия всё больше становится младшим сырьевым партнёром Пекина. Её редкозёмные амбиции это подчёркивают — Москва объявила планы довести свою долю в мировом предложении редких земель с нынешних ~1,3% до 10% к 2030 году и запустить сибирский кластер «Ангаро-Енисейской долины» (около 9 млрд долларов, под кураторством Сергея Шойгу), а первый вице-премьер Денис Мантуров на форуме в Санкт-Петербурге обещал полный цикл добычи к 2028 году. Но переработкой по-прежнему правит Китай (около 90% мировой), и без него эти планы повисают.
Как может развиваться взаимодействие. Из этих сил складывается несколько сценариев — не взаимоисключающих, а скорее перетекающих один в другой.
1. Транзакционное сосуществование. Санкции «протекают» через посредников и теневой флот; мир тихо покупает российское сырьё со скидкой, морально дистанцируясь, но не отказываясь. Это путь наименьшего сопротивления, особенно при дефиците энергии: дешёвая молекула побеждает принципы.
2. Вассализация Пекину. Чем плотнее изоляция от Запада, тем сильнее зависимость от единственного крупного покупателя. Россия рискует превратиться в сырьевой придаток Китая — с асимметричными ценами, расчётами в юанях и потерей стратегической самостоятельности.
3. Раскол мира на блоки. Россия закрепляется как сырьевой якорь не-западного лагеря (Китай, Индия, часть Глобального Юга), пока Запад дорого и трудно «отвязывается». Сырьё становится инструментом торга: Москва уже пытается разыгрывать редкозёмную карту в переговорах, а элементы «сырьё в обмен на мир» просочились даже в обсуждавшийся в конце 2025-го американский план по Украине.
4. Внутренняя хрупкость без внешнего решения. Демография, отток технологий, стагнация и военные расходы подтачивают систему изнутри. Но ядерный зонт исключает внешнее вмешательство — значит, любые перемены могут прийти только изнутри, а это процесс медленный и непредсказуемый.
Связь с главным тезисом. Здесь Россия становится макромоделью всей статьи. В экономике ИИ мир будет всё сильнее нуждаться в российских недрах — и всё меньше в российских людях. Рента от сырья достаётся рентоориентированной элите, а население, как и «человек без капитала» из предыдущих глав, становится всё более экономически ненужным — и собственному государству, и внешнему миру. Богатство страны и бедность её граждан перестают быть противоречием: это две стороны одной распределительной логики. Если где-то тезис «изобилие не гарантирует доли в изобилии» виден невооружённым глазом, то именно здесь.
VIII. Третий паттерн
Китай: мастерская, что экспортирует дефляцию
Если Россия — младший сырьевой партнёр, то Китай — старший: не рантье, торгующий недрами, а мастерская мира, которая сама строит машины, замещающие человеческий труд. Его случай — третий, совершенно отдельный паттерн, где сила и слабость вырастают из одного корня.
Двигатель «хорошей» дефляции. Именно Китай удешевляет мир. Его избыточные мощности и яростная внутренняя конкуренция — то, что в Пекине называют «инволюцией», — выливаются в ценовые войны и поток дешёвых электромобилей, солнечных панелей и товаров, растекающийся по планете; гигантский профицит внешней торговли при этом не сокращается, а растёт. Та самая дешёвая половина изобилия из начала статьи во многом производится здесь — рыночными механизмами, но под направляющей рукой государства и местных властей, опекающих своих.
Владелец «новых средств производства». Китай не просто собирает чужие гаджеты — он стремится владеть самой автоматизацией. Страна доминирует в звеньях, на которых держится экономика роботов: переработке редких земель, производстве постоянных магнитов и литий-ионных батарей, выпуске солнечных модулей.
Доля Китая в мировом производстве
Рис. 3. Контроль Китая над цепочками будущего особенно силён в переработке: около 99% мировых мощностей по тяжёлым редкозёмам и порядка 85–90% батарей, магнитов и солнечных модулей. Источник: МЭА; отраслевые оценки, 2025–2026.
Эту доминанту Пекин уже превратил в рычаг: в 2025–2026 годах он вводил экспортные ограничения на редкозёмы и магниты по образцу американского «правила прямого продукта», а в начале 2026-го — точечно против Японии, чтобы остудить её поддержку Тайваня. Европейские цены на отдельные редкоземельные материалы доходили до шестикратных китайских. Построить альтернативную цепочку можно, но это годы и десятки миллиардов: дело не в руде, а в переработке, которую Китай отлаживал десятилетиями.
Решённая энергия — контраст с Америкой. Здесь Китай бьёт по главному узкому месту статьи. Пока американская стройка ИИ упирается в дорожающее электричество и перегруженные сети, Китай заливает проблему мощностью: в 2025-м общая установленная мощность достигла почти 3 900 ГВт, а ветер и солнце впервые превзошли уголь по мощности. Солнечная генерация — самая дешёвая (около 30–40 долларов за МВт·ч против 50–150 у угля и газа), модули подешевели до ~0,1 доллара за ватт. Энергии столько, что государство доплачивает угольным станциям и батареям просто за готовность стоять в резерве (порядка 47 долларов за кВт в год), а часть выработки простаивает. В эпоху, когда энергия становится дефицитным ресурсом, Китай свой дефицит снимает.
Роботы вместо людей — но по плану. И вот где тезис «люди становятся не нужны» проявляется в самой чистой, государственной форме. Рабочая сила Китая огромна — но стремительно стареет и сокращается: рождаемость в 2025-м была самой низкой с 1949 года, доля трудоспособных упала примерно до 61%, и, по оценке Barclays, за десятилетие их станет меньше почти на 37 миллионов. Ответ Пекина — не завозить людей, а заместить их машинами: свыше 140 компаний делают человекоподобных роботов на государственных субсидиях, цель — мировое лидерство в их выпуске к 2027 году, а китайский гуманоид по себестоимости (~35 тысяч долларов и снижается к ~17 тысячам к 2030-му) уже вчетверо-впятеро дешевле западного. Роботы планируются и на заводы, и даже в уход за стариками. Государство прямо ставит на замену дефицитного работника, а не на то, чтобы дать ему больше.
Китай экспортирует дешевизну всему миру — и сам же ею болеет.
Слабость, которая есть тезис статьи, обращённый внутрь. Главная уязвимость Китая — ровно та «плохая» дефляция, о которой статья предупреждала. Десятилетиями страна так давила собственное потребление (высокие сбережения, слабый спрос, лопнувший рынок недвижимости), что излишек уходил не домохозяйствам, а в инвестиции, государство и экспорт. Доля потребления в экономике остаётся низкой — и теперь это аукается: потребительские цены в начале 2026-го колеблются у нуля и ниже, цель по инфляции «около 2%» — самая низкая за десятилетия, а план роста в 4,5–5% — самый скромный с начала 1990-х. Показательно, что власти сознательно предпочитают подпирать производство, а не «агрессивно» стимулировать спрос. Это живая иллюстрация вопроса «кому достаётся излишек»: когда ответ — «государству и заводам, но не людям», страна сама впадает в недопотребление.
Политэкономия и риски. Перераспределение здесь — тоже политический выбор, но делает его не электорат, а партия: при неконкурентной политической системе и непрозрачных финансах (долги местных властей и застройщиков, истории вроде Vanke) Пекин выбирает мощности, а не благополучие потребителя. Сюда же — геополитический разлом: самый дефицитный актив эпохи ИИ, передовые чипы, делают на Тайване, и стремление Пекина вернуть остров — это в том числе борьба за невоспроизводимый ресурс высшего порядка; а доступ к дешёвым ресурсам России и проникновение китайских товаров на развивающиеся и западные рынки достраивают конструкцию. Сила и хрупкость растут из одного корня: модель, гениально настроенная на производство, так и не научилась давать людям потреблять произведённое.
IX. Карта мира
Ещё три траектории: Европа, Индия, Япония
США, Россия и Китай очерчивают крайние точки, но картину достраивают ещё три случая — и каждый высвечивает свою грань одного и того же вопроса: кто в новом мире нужен.
Европа — щедрый перераспределитель без своего двигателя. ЕС лучше всех умеет делиться: развитая социальная защита смягчает удар автоматизации. Но он почти не владеет «новыми средствами производства». Доклад Марио Драги 2024 года назвал положение «экзистенциальным вызовом»: Европа отстаёт от США примерно на треть по доходу на душу, вкладывает вдвое меньше в исследования, не родила своих техногигантов и ИИ-чемпионов, зависит от Китая по сырью и страдает от дорогой энергии. Требуется около 800 млрд евро инвестиций в год (4–5% ВВП), но за год выполнена лишь примерно десятая часть рекомендаций. Риск Европы — стать музеем: комфортным местом, которое потребляет чужие технологии и распределяет уходящее богатство, теряя рычаги влияния. Осенние расчёты The Economist добавляют фискальное измерение: именно крупные европейские бюджеты, живущие налогами на труд, — Италия, Франция, Германия — пострадали бы сильнее всех, если ИИ урежет долю труда в доходе. А с Уолл-стрит Европа, по едкому замечанию журнала, импортировала частный капитал и агрессивную реструктуризацию долгов, но не венчур и не секьюритизацию — самые полезные её части.
Индия — демографический дивиденд в эпоху, которой не нужен труд. У Индии крупнейшая в мире молодёжь — около 367 миллионов человек 15–29 лет, — но окно «дивиденда» уже закрывается: старшая когорта проходит численный пик в 2026-м. Беда в том, что путь, поднявший Восточную Азию (дешёвый труд → фабрики и услуги), перекрывается ровно тогда, когда индийская молодёжь выходит на рынок: страна перепрыгнула трудоёмкую индустриализацию, а ИИ теперь подрезает её опору — IT-аутсорсинг и начальные офисные роли. Безработица среди молодых выпускников держится около 40%, реальные зарплаты молодых не растут с 2011-го, а самая низкая в мире «эластичность занятости» означает, что экономика растёт, почти не создавая рабочих мест. Ставка делается на «суверенный ИИ» и переобучение, но масштаб ответа пока скромен против размеров рабочей силы.
Япония — будущее, которое уже наступило. Японию этот путь застал раньше всех: около 30% населения старше 65, оно сокращается с 2010-го, рабочая сила убывает на миллионы, иммиграции почти нет. Ответ — роботы: одна из самых высоких плотностей промышленных роботов в мире, экспорт роботов втрое больше внутренних поставок, цель — до 30% мирового рынка «физического ИИ» к 2040 году. И именно Япония — тот «ветеран дефляции» из начала статьи: после трёх десятилетий «потерянных лет» она наконец вышла из неё (цены выше цели в 2% уже три с половиной года, зарплаты растут историческими темпами; доходность 10-летних госбумаг подошла к 3% — впервые за 30 лет, и Банк Японии готовится повышать ставку). Урок двойствен: автоматизация смягчает демографический спад, а богатое общество-кредитор с огромными зарубежными активами может стареть и уменьшаться, сохраняя стабильность, — но это заняло десятилетия и держалось на относительной социальной сплочённости.
X. Капитал и люди
Лифты, которые закрываются
Через всю статью проходит один вопрос: кому достаётся излишек. Пора ответить прямо — и нарисовать карту того, у кого деньги, ведь именно эта граница становится резче всего.
Капитал концентрируется — и всё больше наследуется. Цифры красноречивы. Верхние 10% владеют примерно тремя четвертями мирового богатства, верхний 1% — около 40%, нижняя половина человечества — порядка 2%. На самом верху — ускорение: около 60 тысяч человек из верхних 0,001% держат втрое больше, чем 4 миллиарда из нижней половины, и их доля росла с 3,7% в 1995-м до 6,1% к 2025-му. В США верхние 10% домохозяйств владеют 93% всех акций, а доля труда в национальном доходе — на минимуме за 78 лет. Выигрыш от биржевого бума и волны ИИ всплывает там, где статья и предсказывала, — у владельцев активов.
США: что контролируют верхние 10%
Рис. 4. Активы и потребление в США сосредоточены наверху: верхние 10% домохозяйств владеют 93% акций, тогда как нижние 50% — около 1%. Источник: ФРС; Moody's; оценки, 2025–2026.
Неофеодализм: лифты поднимают — и закрываются. Интуиция о «феодальных временах» подтверждается данными. Если среди родившихся в 1940-м почти 90% зарабатывали больше своих родителей, то среди родившихся в 1980-х — лишь около половины; по социальной мобильности США занимают только 27-е место. Около 60% состояний миллиардеров сегодня связаны с наследством, монополией или близостью к власти, а не с предпринимательством, — экономисты называют это «незаслуженным богатством». Богатство передаётся не только деньгами, но и связями, образованием, культурным капиталом, формируя почти наследственные сословия. Старые «лифты» к достатку — образование, хорошая работа, своё жильё, сбережения — слабеют по очереди: дипломов всё больше, а их ценность падает; начальные рабочие места съедает ИИ; жильё дорожает быстрее зарплат (медианный дом в США подорожал примерно на 55%); сбережения проигрывают инфляции активов. Возражение есть — «созидательное разрушение» всё ещё рождает новых богачей, а ИИ может удешевить доступ к экспертизе, — но тренд ведёт к затвердеванию сословий, а не к их размыванию.
Кто теперь главный покупатель. Раз богатство владельцев множится, а зарплаты стоят, состоятельные становятся и главными потребителями. В США верхние 10% обеспечивают около половины потребительских расходов (против ~43% в 2020-м), верхние 20% — порядка 60%; расходы верхних 10% выросли на 62% за пять лет. Отсюда «экономика буквы K»: цветут и люкс (продажи люксовой моды +8% за год, бизнес-класс), и дискаунтеры, а середина вымывается. Экономика «наверху» становится самодостаточной — между ИИ, биржей и тратами богатых, — и именно потому, что рабочие руки больше не нужны, а нужны лишь таланты и новаторы, граница между теми, кто владеет или создаёт, и всеми остальными становится контрастнее.
Кто держит капитал — и кто ещё нужен
Старые деньги и наследники. Династический капитал, переходящий по наследству, — сердцевина «неофеодального» класса.
Основатели и ранние акционеры ИИ- и техно-компаний. Новая олигархия владельцев самих «средств производства» — вычислений, моделей, патентов.
Распорядители большого капитала. Суверенные фонды, пенсионные и эндаумент-фонды, private equity и венчур, семейные офисы — и те, кто ими управляет; всё чаще — и благотворительные фонды, куда переводятся ИИ-состояния.
Владельцы невоспроизводимого. Земля и недвижимость в премиальных локациях, энергия, недра, данные, передовые чипы.
Дефицитные таланты и новаторы. Фронтирные исследователи и инженеры, выдающиеся основатели, «суперзвёзды» — там, где незаменимы суждение, доверие и творчество.
Политически встроенные. Там, где доступ к государству сам по себе капитал — Китай, страны Залива, Россия.
Аналогия с феодализмом точна, но с поправкой, которая делает её тревожнее. Тогда сеньору нужны были крестьяне, чтобы возделывать землю; теперь владеющему классу может не понадобиться ни труд, ни — за известным пределом — даже спрос большинства. Экономическое давление, что в прежние «позолоченные века» вынуждало элиты делиться (нужда в работниках, солдатах, покупателях), слабеет. Остаются два выхода: политический — налоги на капитал и «предраспределение», — и личный: оказаться по владеющую сторону черты, то есть владеть активами или быть дефицитным талантом, потому что середину вымывает. История знает и выход из такого тупика — о нём и о том, почему сегодня он может не сработать, речь пойдёт в разделе XIII.
XI. Цена денег
Изобилие в долг
Первая редакция этой статьи предупреждала: энергия — узкое место, которое ломает простой нарратив «всё подешевеет». К осени 2026-го предупреждение сбылось быстрее, чем можно было ожидать. Вместо обещанной дефляции мир получил обратное: нефтяной шок, упрямую инфляцию и самый резкий за два десятилетия рост цены денег.
Энергия разворачивает центробанки. Рост нефти и дизеля (раздел V) потянул за собой цены: базовая инфляция в США за август оказалась выше прогнозов. Центробанки, которых мы описывали как борцов с дефляцией, развернулись в обратную сторону: 10 сентября ЕЦБ поднял ставку с 2,25 до 2,5%, а от ФРС и Банка Японии рынки ждали повышения в середине месяца. Новый председатель ФРС Кевин Уорш обещает «не дрогнуть» в возвращении инфляции к 2%.
Облигации: возвращение «макарены». В 2017 году глава ФРБ Сан-Франциско Джон Уильямс уверял, что высокие ставки, «как пейджер, плеер Walkman и макарена», не вернутся; в пандемию доходность 10-летних трежерис опускалась ниже 1%. 10 сентября 2026 года доходность 30-летних трежерис подошла к 5,4% — максимуму почти за двадцать лет, а 10-летние коснулись 4,98%, почти повторив пик октября 2023-го. Это не только американская история.
Доходности госдолга, сентябрь 2026
Рис. 5. Доходности госдолга по всему богатому миру — на многолетних максимумах: 30-летние трежерис — максимум почти за 20 лет, гилты — с 2007 года, бунды — с 2011-го, JGB — за 30 лет. Ставка по 30-летней ипотеке в США впервые больше чем за год достигла 7%. Шкала до 6%; данные на 10–11 сентября 2026. Источник: The Economist.
Три причины — и две из них предсказаны выше. Первая — долги. Дефицит бюджета США — около 6% ВВП, максимум вне рецессий и войн, и это при сильной экономике; больше половины его составляют проценты по прошлым займам. За октябрь–июль процентные расходы федерального бюджета достигли 931 млрд долларов — втрое больше, чем за тот же период 2020-го. Цель Скотта Бессента — сократить дефицит до 3% ВВП к 2028 году — выглядит фантастикой. Вторая — политика, оторвавшаяся от макроэкономики. 9 сентября Дональд Трамп пообещал выплатить каждому взрослому американцу по 5 000 долларов, если республиканцы сохранят контроль над Конгрессом, — это 1,2 трлн долларов, или 3,5% ВВП. Исполнение маловероятно, но перед нами в миниатюре тот самый «всеобщий доход» из начала статьи — только объявленный не от избытка, а в долг.
Третья причина — сам ИИ. Поначалу техногиганты оплачивали стройку дата-центров из гигантских запасов наличности, теперь — в долг. Заёмщики инвестиционного уровня в 2026 году возьмут около 1,9 трлн долларов, больше чем на треть больше, чем в 2025-м; по оценке UBS, этот поток эмиссий добавил к доходностям 10- и 30-летних трежерис около 0,2 п.п. Норвежский суверенный фонд (2,3 трлн долларов) хочет сократить долю госбумаг в облигационном портфеле с 70 до 50% — если план одобрит парламент, около 80 млрд долларов трежерис уйдут к частным заёмщикам. Иными словами, строительство «изобилия» само поднимает цену денег для всех, включая государства.
«Теперь я — казино». Министр финансов Бессент, бывший хедж-фондовый трейдер, решил спорить с рынком. 19 августа Минфин объявил выкуп длинного госдолга на десятки миллиардов долларов, а 9 сентября, на следующий день после фразы «Теперь я — казино… Можете ставить против меня», утроил программу — до 6 млрд. Не сработало: доходности продолжили расти. Ещё после августовского объявления доллар упал, а золото взлетело — оба сигнала растущего недоверия к американским активам. Бывший босс Бессента, легендарный макроинвестор Стэнли Дракенмиллер, публично призвал его «дать рынку облигаций говорить». Параллельно Fannie Mae и Freddie Mac наращивают покупки ипотечных бумаг, чтобы сбить ставки по ипотеке, а с ОАЭ обсуждается долларовая своп-линия, чтобы их суверенный фонд не продавал трежерис в кризис. The Economist называет вещи своими именами: это шаги к «финансовой репрессии» — потолку на доходности, навязыванию облигаций внутренним сберегателям и тихому списанию долга инфляцией, как это делали США после Второй мировой войны. Для нашей темы это ключевой поворот: самый вероятный способ «поделить» изобилие — не щедрость элит, а медленный налог инфляцией на тех, кто держит деньги и облигации.
Дешёвые деньги, на которых росли цены активов, закончились.
Спидбол-капитализм. Тем временем американская финансовая машина работает на пределе. За год рынок переварил крупнейшее IPO в истории (SpaceX), крупнейшие размещения акций публичной компании (Google) и иностранной (SK Hynix), рекордный частный раунд (OpenAI) и сделку частного долга (Broadcom), большую часть крупнейшего выпуска облигаций (Amazon), первый ETF на триллион долларов (Vanguard), рекордный запас наличности Berkshire Hathaway и рекордный байбэк Nvidia, крупнейший выкуп с плечом (Electronic Arts) и рекордные выпуски «мусорных» облигаций. The Economist сравнивает это со «спидболом» — смесью героина и кокаина: эйфория и угар одновременно. Каждый игрок экономики определяется своей позицией в национальной ставке на ИИ, а балансы крупнейших компаний, как в военной экономике, «реквизированы для дела».
Спидбол в цифрах
Масштаб виден и в смежных отраслях: портфель заказов GE Vernova на газовые турбины — 176 млрд долларов, рекордные капвложения энергокомпаний, прибыли банков, организующих финансирование ЦОД. По расчёту Стейна ван Ньивербурга из Колумбийского университета, если к 2032 году будет построено 183 ГВт новых мощностей, этот бум по доле в экономике превзойдёт железнодорожный и дотком-бумы вместе взятые. А «патриотический долг» каждого американца — тратить и ставить: чистое богатство домохозяйств благодаря биржевому росту достигло рекордных ~830% располагаемого дохода.
Где может треснуть. Трещины уже видны. У американских банков — 327 млрд долларов нереализованных убытков по облигациям (в 2022-м доходило до 688 млрд), и если доходности продолжат расти, вспомнится Silicon Valley Bank. Под давлением рискованные сегменты страхования жизни — из-за вложений в частный кредит, и как раз тогда, когда этот капитал нужнее всего. Oracle, по сообщениям, сослалась на форс-мажор по проекту ЦОД в Нью-Мексико; Oura отложила IPO, сославшись на «неопределённость», — при рынке у исторического максимума. Рост доходностей бьёт прежде всего по дорогим техноакциям и недвижимости — то есть ровно по тем активам, рост которых питает расходы верхнего дециля. «Экономика буквы K» из раздела X оказывается рефлексивной: её верхняя ветвь держится на ценах активов, а те — на дешёвых деньгах, которые закончились.
XII. Фискальный счёт
Кто заплатит за изобилие
Маск обещал, что ИИ за три года обнулит госдолг США. Осенние расчёты рисуют обратную картину: бум прибылей уже идёт — а казна почти ничего с него не получает.
Фискальная арифметика ИИ
Прибыль есть, налогов нет. За год доналоговые прибыли американских компаний выросли на 1,2 трлн долларов, или на 30%, а поступления налога на прибыль обвалились: сверхприбыльные техногиганты списывают сверхбольшой капекс против налоговой базы по новым правилам ускоренной амортизации. Масштаб падения удивил даже бюджетных аналитиков. Это фискальное зеркало «буквы K»: излишек есть — но ни у работников, ни у государства.
Налоговая система для мира, где люди нужны. Главная проблема глубже. В США около трёх четвертей федеральных налоговых доходов — налоги на труд: подоходный и социальные взносы; в странах ОЭСР их доля высока и растёт. Как пишут Антон Коринек (Anthropic) и Ли Локвуд (Университет Вирджинии), «по мере того как ИИ снижает долю труда в доходе, традиционная налоговая база размывается». ИИ может создавать стоимость там, где налоги низки, и уничтожать её там, где они высоки. The Economist посчитал: если доля труда в национальном доходе упадёт на 10 п.п., страны с высокими налогами на капитал — Австралия, Южная Корея — почти не пострадают, а большинство бюджетов, живущих налогами на труд, будут «искалечены». Дефицит Италии более чем удвоится в долях ВВП, Франция и Германия недалеко позади; удар по США меньше, но значителен.
Даже оптимизм здесь условный. В модели Карен Дайнан, Дугласа Элмендорфа и Луизы Шайнер ИИ ускоряет рост и за 30 лет снижает долг США примерно на 50% ВВП относительно базового сценария — но долговое бремя к 2050-м всё равно продолжает расти, просто медленнее. От «обнуления за три года» это очень далеко.
Ножницы: расходы растут вместе с нуждой. Хуже того, ИИ может удорожить само государство. Это та же «болезнь Баумоля» из раздела I, но со стороны казны: в отраслях с максимальным эффектом ИИ зарплаты растут, и госсектору приходится платить больше, чтобы удержать людей, — стоимость каждой услуги растёт. Одновременно растёт спрос на неё: переобучение, пособия, а возможно и базовый доход — «чтобы отогнать толпу», как выражается The Economist. В его сценарии Италии, чтобы возместить заработки вытесненных ИИ людей, понадобилось бы ещё 200 млрд долларов в год при падении налоговых доходов на 90 млрд — ухудшение примерно на 10% ВВП. Вот механика «забвения» из раздела IV: государство не столько не хочет заботиться о человеке, сколько теряет для этого базу.
Кого будут облагать. Раз деньги уходят от труда к капиталу, за ними пойдёт и налоговик. Прямой «налог на ИИ» — на вычисления или на каждый запрос к модели — популярен у публики, но база мала: американцы тратят на создание и работу ИИ около 700 млрд долларов в год против 16 трлн фонда оплаты труда, а капвложения техногигантов, по прогнозам, выйдут на плато с 2028 года. (Дарон Аджемоглу, Андреа Манера и Паскуаль Рестрепо при этом указывают, что нынешняя система сама поощряет автоматизацию: труд облагается тяжело, софт и машины — льготно.) Налог на богатство тоже на подъёме: в ноябре калифорнийцы голосуют за 5% в год с состояний свыше 1 млрд долларов; в Конгрессе внесён законопроект о 2% с состояний свыше 50 млн и надбавке 1% свыше миллиарда. Но опыт показывает, что богатые уезжают и выводят активы, а частный бизнес трудно оценить: в 1990 году налог на богатство взимали 11 богатых стран, сегодня — четыре. И есть новая деталь: часть ИИ-состояний уходит в благотворительные фонды. По данным The Economist, все семь сооснователей Anthropic, готовящей IPO с оценкой около 2 трлн долларов, пообещали отдать 80% своего богатства, — и налогооблагаемых фортун может оказаться меньше, чем кажется.
Поэтому консенсус экономистов — не новые сборы, а перенастройка старых. Первое — сблизить налог на прирост капитала с налогом на труд: Калифорния уже облагает его по ставкам подоходного налога, Бельгия ввела 10% на доход от финансовых активов, Австралия повышает налог на реализованный прирост капитала (с поправкой на инфляцию), Нидерланды переходят к налогу на фактическую, а не условную доходность. Второе — налог на «сверхприбыль» корпораций, порождённую монопольной властью, редкой землёй или уникальными данными, — то есть ровно на то «невоспроизводимое», о котором говорит эта статья; ряд стран уже повышает корпоративные ставки, разворачивая тренд 2000–2010-х. Третье — налоги на потребление: от них трудно уклониться, а богатые, тратя больше, платят львиную долю. Формула The Economist: налоговику придётся меньше смотреть на то, как деньги заработаны, и больше — на то, куда они уходят.
Изобилие ещё не наступило, а счёт за него уже выставлен.
Новая противосила. В разделе IV мы писали, что рычаги масс слабеют и делиться элиты будут лишь по доброй воле. Осень 2026-го подсказывает третий механизм — жёстче доброй воли и надёжнее забастовки: фискальный голод самого государства, подстёгнутый рынком облигаций. Казне нужны деньги, взять их больше негде, кроме капитала, а рынок, отказывающийся финансировать долг дёшево, ускоряет этот выбор. Деление изобилия, похоже, пойдёт не через щедрость и не через утопический «высокий доход», а по трём приземлённым каналам: налоги на капитал и потребление; финансовая репрессия с инфляцией; и — если государства не справятся — кризисы, которые сами распределят потери.
XIII. Урок тысячелетия
Технология не решает — решает власть
Тезис, к которому эта статья пришла через данные, нобелевские лауреаты 2024 года Дарон Аджемоглу и Саймон Джонсон выводят из тысячелетней истории. Их книга «Власть и прогресс» сводится к одной мысли: технология сама по себе не делает мир ни лучше, ни хуже — всё решают те, в чьих руках она находится, и то, о каком распределении договорилось общество. Рост производительности не превращается в рост зарплат автоматически: зарплата, напоминают авторы, — не закон природы, а предмет общественного договора. Генри Форд платил рабочим невиданные 5 долларов в день не потому, что так велел конвейер, а потому, что счёл это выгодным.
Изобилие, которое забирала верхушка. История полна изобилия, не дошедшего до людей. Плуг дал земледельцам огромный прирост продовольствия, но излишек достался тем, кто делил землю и охранял порядок, — царям, чиновникам, солдатам. Сами же земледельцы стали ниже ростом почти на 15 см: рацион обеднел, а труд стал тяжелее. Антрополог Джаред Даймонд назвал переход к земледелию «катастрофой, от которой мы так и не оправились». Средневековые водяные и ветряные мельницы удвоили выход муки с гектара — но 95% населения, которое пахало и мололо, осталось бедным, а плоды достались 5% знати и духовенства. К 1300 году церковь владела третью земель Европы, а главным капиталоёмким бизнесом эпохи было строительство монастырей. Это буквальный оригинал «неофеодализма» из раздела X: технологический скачок при неизменном балансе сил лишь сытнее кормит верхушку.
Чума как переговорная сила. Сломали тот порядок не мельницы, а катастрофа. «Чёрная смерть» середины XIV века унесла, по разным оценкам, от трети до половины европейцев. Рабочих рук стало не хватать, и крестьяне впервые ощутили себя дефицитным ресурсом: недовольный платой мог уйти в соседний город. Знать пыталась законом запретить рост оплаты — безуспешно, и феодальные отношения начали уступать место рыночным. Здесь кроется, пожалуй, самый тревожный вывод для нашей темы. Стареющие Китай, Япония и Европа входят в эпоху «тихой чумы» — убыли рабочих рук, которая в прошлом передала бы силу работнику. Но роботы этот механизм отключают: именно поэтому Пекин и Токио отвечают на дефицит людей машинами (разделы VIII и IX).
Впервые в истории нехватка рабочих рук может не дать работнику ни силы, ни прибавки.
Почему не Китай. Авторы задаются вопросом, почему промышленная революция началась в Англии, а не в Китае, подарившем миру порох, компас, бумагу и книгопечатание. Ответ — в институтах. В Англии веками складывался средний класс людей «не слишком богатых, но со своим делом» — от Великой хартии вольностей 1215 года до Славной революции 1688-го с её защитой собственности широких слоёв, — и самоучки вроде Стефенсона и Ньюкомена могли пробиться наверх. Жёсткая иерархия Китая «выскочек» не терпела. Для раздела VIII это важная оговорка: модель, которая умеет сверху мобилизовать ресурсы и масштабировать чужие изобретения, исторически хуже рождает изобретателей снизу.
И Россия. В книге она присутствует сюжетом 1930-х: индустриализацию оплатило крестьянство — урожаи изымались примерно за пятую часть себестоимости, а за коллективизацией последовал голод 1933 года. Как показывает раздел VII, рента и сегодня проходит мимо населения.
Две автоматизации. Главное различие книги — между технологией, которая отменяет человека, и той, что его преобразует. Луддиты ломали станки не из ненависти к прогрессу: новые машины позволяли нанимать менее квалифицированных, а мастера теряли заработок, ничего не получая взамен, — это «худший тип автоматизации». Железные дороги, напротив, создали массу новых рабочих мест и сделали людей мобильными. В Америке своих луддитов не было, потому что стандартизация, конвейер Форда и электрификация порождали новые задачи — для сборщиков, инженеров, менеджеров. После Второй мировой войны рост производительности три десятилетия делился между компанией и работником: люди осваивали новое оборудование, и зарплата росла вместе с выработкой.
Поворот 1980-х. С 1980 года реальные зарплаты почти перестали расти, хотя прибыль и производительность росли, — отсюда та же статистика, что в разделе X: из родившихся в 1940-м почти все зарабатывали больше родителей, из родившихся в 1984-м — лишь половина. Авторы видят здесь не только ослабление профсоюзов, вынос производства за рубеж и китайский импорт, но прежде всего смену идеи. В 1970 году Милтон Фридман провозгласил, что «социальная ответственность бизнеса заключается в увеличении своей прибыли»; бенефициаром прироста производительности стал акционер, а не работник, и автоматизация пошла за счёт людей. Налоговая политика это закрепила: с 2000 года в США налог на доходы от капитала, особенно связанного с софтом, снижался, а на труд — рос, так что бизнесу при прочих равных выгоднее робот. Круг замыкается в разделе XII: система, поощряющая замену людей, теперь подтачивает собственную налоговую базу.
«Так себе автоматизация». Самое неудобное для оптимистов наблюдение: замена людей машинами часто не даёт и обещанной производительности. В 2010-е производительность в США росла в среднем лишь на 1,1% в год — медленнее, чем в годы Великой депрессии (2,4%); «парадокс Солоу» жив. Toyota ещё в 1980-е отказалась от полной автоматизации в пользу гибкой работы людей и роботов. А сам Илон Маск, обещавший автоматизировать почти всё производство Tesla, в 2018 году признал, что «чрезмерная автоматизация была ошибкой: людей недооценивают». Авторы называют это «так себе автоматизацией»: машина вытесняет человека, а выгода мала. И замечают, что больше всех сокращают найм те компании, которые больше всех тратят на ИИ. Альтернатива восходит к основателю кибернетики Норберту Винеру: ИИ, который повышает производительность работника, создаёт для него новые задачи и даёт людям лучшую информацию.
Что предлагают авторы
Изменить нормы. Объяснять, что путей развития много и что выбирать их не должна узкая группа технократов.
Вернуть противовесы. Профсоюзы, в том числе отраслевые; консультации с работниками, как в Германии и Швеции; самоуправление на местах.
Перекроить налоги. Снизить налог на труд и повысить налог на капитал; ввести налог на таргетированную рекламу; налог на богатство — дополнительная, не главная мера.
Направить технологию. Господдержка ИИ, который дополняет труд, — как когда-то интернета и GPS; оценивать, снижает ли технология долю труда в доходе.
Ограничить гигантов. Разделение монополий; данные как собственность их владельцев.
Работа вместо подачки. Минимальная зарплата и образование для работы вместе с ИИ — вместо всеобщего базового дохода.
Что из этого следует для нашей темы. Книга подтверждает главный тезис статьи — развилка распределительная, а не технологическая, — но вносит в него две поправки. Первая: выбор есть не только в том, как делить плоды автоматизации, но и в том, какую автоматизацию строить; направление технологии — само по себе политическое решение. Вторая — скепсис к «всеобщему высокому доходу» Маска. Даже базовый доход в 12 тысяч долларов в год на каждого взрослого американца стоил бы около 3 трлн долларов ежегодно — порядка половины федеральных расходов (для сравнения, разовое предвыборное обещание Трампа — 1,2 трлн). Но для авторов главное не цена: это компромисс в духе «оставим всё как есть и раздадим деньги» — вместо того чтобы не отнимать у людей работу. Путь перемен, по Аджемоглу и Джонсону, всегда один: новые представления о нормах, новый баланс сил, новые законы. Так чартисты добились легализации профсоюзов в Англии в 1871 году; так экологическое движение прошло путь от «Безмолвной весны» Рэйчел Карсон до углеродных налогов. Доля труда в прогрессе никогда не доставалась даром — её отвоёвывали.
XIV. Выводы
Развилка не технологическая, а распределительная
Сложим всё вместе. Для владельца капитала вывод почти зеркальный классическому: держать невоспроизводимое и долю в новых «средствах производства» — землю и недвижимость в хороших местах, доли в компаниях-владельцах ИИ, вычислений и патентов, энергетическую инфраструктуру, возможно сырьё; и не зависеть целиком от зарплаты в автоматизируемой профессии. Но осень 2026-го добавила оговорку: владеть теперь недостаточно. Важно где — какова налоговая траектория юрисдикции; в какой форме — реальные активы с ценовой властью переносят инфляцию и налоги на потребление лучше длинных номинальных облигаций и дорогих «историй роста»; и с каким долгом — эпоха дешёвых денег закончилась.
Для человека без капитала, собственности и технических навыков — при отсутствии вмешательства государства — перспектива откровенно зависимая: его благополучие почти полностью определяется тем, состоится ли политическое перераспределение. Полные полки сами по себе ничего ему не гарантируют — а забота о нём перестаёт быть экономической необходимостью и потому первой попадает под нож при любой экономии. И поскольку лифты к достатку закрываются, личный ответ всё чаще сводится к одному: оказаться по владеющую сторону черты — владеть активами или быть дефицитным талантом, — потому что середину вымывает.
Для ресурсных государств вроде России урок двойствен: недра дают рычаг и ренту, но при слабых институтах закрепляют зависимость и бедность населения, а не процветание. Изобилие сырья — не то же самое, что изобилие для людей.
Для производственных держав вроде Китая вывод обратный: можно выиграть саму гонку производства — владея роботами, энергией и сырьём, — и всё равно проиграть собственному народу, если так и не позволить ему потреблять созданное изобилие. Это зеркальная версия американской беды.
Шесть экономик — шесть путей, но сходятся они в одной точке. США отдают изобилие капиталу и забывают человека; Россия проедает сырьевую ренту мимо народа; Китай строит изобилие, но не пускает к нему собственного потребителя; Европа делится, но не владеет двигателем; Индия встречает своих молодых ровно тогда, когда труд перестаёт быть нужен; Япония показывает уже наступившее будущее старения и роботов. Во всех доля обычного человека сжимается — лишь разными механизмами, а капитал тем временем концентрируется и всё больше наследуется, и лифты наверх закрываются.
Главный вывод один. Настоящая развилка будущего — не «придумают ли роботов» (их уже придумывают), а «как поделят результат» — и какую автоматизацию мы выберем строить: ту, что отменяет человека, или ту, что делает его сильнее. И решаться это будет за столом налоговиков — о налогах на капитал, сверхприбыль и потребление, — причём под давлением долга и рынка облигаций, переставшего давать деньги даром, и в борьбе за новый баланс сил, без которой, как показывает тысячелетняя история, доля труда не доставалась никогда, — а вовсе не «невидимой рукой рынка», которая, предоставленная сама себе, скорее обогатит хозяев изобилия и оставит ни с чем тех, кому нечего продать, кроме собственного труда.
Источники и данные
История технологий: Д. Аджемоглу, С. Джонсон, «Власть и прогресс. Наша тысячелетняя борьба за технологии и процветание» (2023; по саммари Smart Reading, 2024); высказывание И. Маска об избыточной автоматизации Tesla (апрель 2018).
Обновление (октябрь 2026): The Economist — «How the AI boom could worsen the rich world’s fiscal crunch» (29.09.2026), «Surging bond yields presage pain—and not just for bond investors» (11.09.2026), «Scott Bessent takes on the bond market» (27.08.2026), «The era of speedball capitalism has dawned» (30.09.2026); упомянутые в них исследования: К. Дайнан, Д. Элмендорф, Л. Шайнер; А. Коринек и Л. Локвуд; Yale Budget Lab; Д. Аджемоглу, А. Манера, П. Рестрепо; С. ван Ньивербург (Колумбийский университет); оценки UBS; Бюро статистики труда США.
Заявления И. Маска: подкаст с Н. Каматом (ноябрь 2025); публикации в X (январь–апрель 2026); материалы The Economist, Business Insider, Oninvest, EADaily, iXBT (январь–апрель 2026). Критика: С. Саньял; предложения OpenAI по фонду благосостояния и налогу на роботов.
Рынок труда: Goldman Sachs; Федеральный резервный банк Нью-Йорка; исследования Anthropic; комментарии Д. Амодеи; Fortune, Yale Insights (март–май 2026).
Энергетика: Bloom Energy (январь 2026); Lawrence Berkeley National Laboratory; ФРБ Далласа; PJM; Consumer Reports, NPR, CNBC, Fortune (январь–апрель 2026).
Социальная политика и здоровье: The Lancet (оценка последствий сокращения USAID, 2025–2026); CNN, The Washington Post; KFF Health News, NPR (пронатализм, «детские бонусы», ЭКО); CDC (рождаемость); материалы ВОЗ/ООН и научные обзоры по H5N1 и зоонозам (2025–2026).
Китай: Всемирный банк, CNBC, Capital Economics (дефляция, потребление, цели роста, 2025–2026); Carbon Brief, Yale E360, OIES, МЭА (энергетика, мощности, редкозёмы); CSIS (экспортный контроль и редкозёмы); Barclays, Bank of America, CNN (роботы и демография); Национальное бюро статистики КНР.
Европа, Индия, Япония: доклад Драги и Еврокомиссия (конкурентоспособность, энергия); State of Working India 2026, The Tribune, Business Standard (рынок труда и ИИ); МВФ, Fortune (старение, роботы, инфляция в Японии).
Капитал и мобильность: World Inequality Report 2026 (Т. Пикетти и др.); UBS Global Wealth Report; Inequality.org; Moody’s Analytics, Bank of America, ФРБ Миннеаполиса (потребление «буквы K»); ФРС (доля акций и труда в доходе).
Россия и сырьё: Centre for Research on Energy and Clean Air (помесячные обзоры, 2026); Atlantic Council; ECFR; Jamestown Foundation; SPIEF-2026 (Д. Мантуров); Transparency International (ИВК-2025); МВФ; FDD; FPIF; Европарламент; данные по экономике России (2026).
Обзор подготовлен на основе открытых источников по состоянию на начало октября 2026 года (первая редакция — июнь 2026). Материал носит информационно-аналитический характер и не является инвестиционной рекомендацией.